В начале XXI века в полуразрушенном имении потомственный дворянин руководит своим театром.
Крепостного права на Руси нет уже почти сто сорок лет. Однако сегодня в подмосковной деревне Алабино можно встретить людей, совершенно добровольно согласных называть себя крепостными.
Новые крепостные пришли в Алабино сами. Пришли туда, где когда-то служили их предки. Прапрапрадеды Светланы Черновой (в девичестве Войтенко) и Николая Крылова были крестьянами князей Мещерских. Один из последних отпрысков знатного рода - Евгений Алексеевич - уже четыре года живет в практически полностью разрушенном родовом гнезде.
Два раза в неделю Николай и Светлана приезжают в полуразвалившийся флигелек алабинского дворца - репетировать. Старый рояль с затертыми клавишами, подаренный законному наследнику княжеского титула французским посольством, чуть фальшивит. По всему Алабину разносится мощный бас Николая, усиленный чудом сохранившейся акустикой дворца. От "эй, ухнем!" дрожат целлофановая пленка на окнах и остатки стекол.
По особо торжественным случаям Светлана надевает, поеживаясь от прохлады старого здания, открытое бальное платье, а Николай - фрак.
Потомственный дворянин
До того как переехать в родовое поместье, Евгений Алексеевич был инженером в украинском городе Николаеве. Однажды российский дворянин вдруг оказался иностранным гражданином с малороссийской пропиской.
В девяносто шестом Евгений Алексеевич бросил работу и квартиру и переехал жить в руины семейного особняка в Алабине. От великолепного центрального, построенного по проекту Баженова, дворца, напоминавшего греческий амфитеатр, остался лишь остов - колонны да лепнина.
Сохранились только четыре примыкающих к дворцу флигеля. В одном из них обосновалось алабинское почтовое отделение, в другом до приезда князя любили проводить время местные бомжи.
"Все заросло бурьяном", - вздохнул дворянин и решил остаться в поместье навсегда.
После того как мусор советских десятилетий был разобран, Мещерский перевез в Алабино жену и троих детей. Расположился во флигельке, изгнав бомжей. Побелили потолки, разбитые окна затянули целлофаном. Московские дворяне приняли Мещерского в свой круг, и с помощью новых друзей он собрал кое-какую мебель, развесил подаренные ими картины.
Зимой в гостиной температура порой едва достигает пятнадцати градусов. Правда, в жилой части, где спит княжеская семья, печка помощнее и там потеплее. Людмила, жена Мещерского, носит в дом воду из проруби в ведрах на коромысле.
Лес, расположенный прямо рядом с усадьбой, дворянин сразу стал считать своим. Князь рубит там деревья настолько уверенно, что местные власти, если им нужно повалить дерево, сами стали спрашивать позволения у Мещерского.
Четырнадцатилетнюю дочку Катю в алабинской школе одноклассники дразнят "княжной". Старший сын - семнадцатилетний Михаил - учится в военном оркестре в кавалерийском полку при "Мосфильме". А самый младший в благородной семье - шестилетний Митя - просто бегает по дому и помогает по хозяйству.
Княгине Мещерской долго мешала устроиться украинская прописка. И Людмила только сейчас смогла пойти работать по специальности - бухгалтером во Внукове.
Недавно дворянин сумел добиться, чтобы всей семье дали российское гражданство. Правда, в паспортах нет печати о прописке. Мещерский настаивает, чтобы там синим штампом было зафиксировано: "Алабинский дворец князей Мещерских".
Николай
Как настоящий русский дворянин, Евгений Алексеевич постоянно занят умственным трудом (пишет статьи). И даже не помнит, как звали живущую у них молодую белую козу ("Милка вроде"). Ну не может он к ней практично подойти - просто не знает, с какой стороны.
"Сбоку надо подходить", - дает ему советы потомок крепостных Николай, подергивая козу за вымя.
Николай приезжает в Алабино репетировать из Москвы, где работает солистом-басом при "Москонцерте". Голосом Николай, как говорила бабушка Варвара Николаевна, пошел в прапрапрадеда, Ивана Тимофеевича Крылова, руководителя крепостного театра князя Мещерского.
Николай родом из тверской деревни с угрожающим названием Судилово.
"Моим предкам у Мещерских жилось неплохо. Они полноценно питались, всегда была нормальная одежда. Давали выходные, лечили в своей больнице.
У моего деда было шесть коров, две лошади, своя земля. После революции к нему пришли "освободители от векового рабского ига" и сказали "Иди в колхоз!" Отобрали все, залезли на крышу и стали ломать дом. Забрали даже хлеб из амбаров.
Я с детства видел, что колхозники - те же крепостные. У них даже не было паспортов.
Я работал с семи лет. Помню, как мать вставала в четыре утра, а приходила в полночь. И ноги ее были в крови - стирались о траву и солому. А я не ложился спать, ждал, потому что она приносила с работы немного еды", - вспоминает Николай.
В деревне был только колхозный репродуктор, по которому передавали в основном районные новости.
А Николаю с детства хотелось петь. В деревенской школе не было фортепиано, уроки пения вела учительница ботаники. Мальчишки издевались над Колиным звонким голосом, и он делал вид, что такой же безголосый, как все.
И он уходил петь в лес - песни из репертуара хора им. Пятницкого, которые изредка передавали по колхозному радио.
Николай ни за что не хотел бы возвращаться в свое Судилово. Из двухсот человек там теперь осталось 30. Но и Москва так и не стала для Николая родным городом. И если поступит благородное предложение, то бас вполне мог бы согласиться переехать в поместье. "У меня сейчас очень тяжелый квартирный вопрос", - объясняет Николай.
Первоначально он предлагал Евгению Алексеевичу назвать их театр "Салон князя Мещерского". Однако потомок дворян настоял на своем: крепостной театр, и никак иначе. Довод у дворянина вполне исторический: ведь "Комсомольская правда" или "Известия" не сменили своих названий...
Светлана
Прапрапрадед Светланы Иван Никифорович Войтенко был при Мещерском кем-то вроде денщика. Когда князья участвовали в крымской кампании, они везли с собой на войну крестьян. Ивану Войтенко за хорошую службу дали вольную. И Светлана родилась уже в Симферополе.
Она вспоминает, как родители рассказывали ей: Мещерские были передовыми дворянами. Не подавляли своих крестьян, а, наоборот, помогали "душе раскрыться". "Мои родители, другое поколение, прошли через репрессии. Они говорили, что при крепостном праве такого унижения и жестокости не было..."
Светлана перебралась в Голицыно три года назад - после того, как мужу, военному, пришлось уволиться из Черноморского флота. Второй Светиной половине удалось устроиться дирижером в военном оркестре, а потомок крепостных стала работать здесь же концертмейстером.
О соседстве с князем узнала случайно из телевизионного репортажа. Я сказала мужу: "Такого не бывает. У Мещерских в услужении были мои предки. А земляками мы были столько лет: он из Николаева, а мы - из Симферополя..." Муж сказал: "Надо съездить, проверить".
Светлану потомок помещиков принял приветливо, но заметил, что хорошо бы проверить вековую связь по архивам.
Она не хочет мыть посуду в доме Мещерских перед фотокамерой. Хотя уверена: "Если кто-либо из потомков крепостных попросился бы идти в услужение к Мещерскому, он был бы принят как член семьи".
Евгений Алексеевич как-то съездил в Латышино, где живут потомки крестьян его предков. Старички и старушки приняли Мещерского душевно, заискивающе приглашали в дом, угощали. Но ждали, как говорит Светлана, от "батюшки" помощи.
Не дождались. "Батюшке" им помочь особенно нечем.
Классовая разобщенность
Слово "барин" Мещерскому не нравится. "Барином я себя не чувствую, чувствую князем", - говорит он. К артистам же своего крепостного театра он относится, как в один голос утверждают Светлана и Николай, "на равных". "Он уже не может мне ничего приказать. Если бы позволил себе что-то подобное, я бы тут же ушел", - говорит Николай.
"Да какой он князь. Я здесь всю жизнь прожил, а он только четыре года", - говорит мне алабинский старожил в сдвинутой назад потрепанной ушанке.
А прошлым летом, после Дня независимости, в ночь с 13 на 14 июня к алабинскому дворцу подъехали четверо крепких ребят на джипе. Кричали в мегафон, что они таких, как князь, недобили еще в семнадцатом. Колесами подавили цветник, а потом подожгли флигелек, в котором был семейный музей, спалили старенькую "трешку" - наверное, единственную материальную ценность Мещерских.
Недавно в дворянском гнезде произошла еще одна трагедия: украли пса Верного. И разорвали пленку на парнике. Как и в случае с джипом, милиция от жалоб отмахнулась: действительно, не открывать же уголовное дело из-за социально чуждого князя на своих новых русский или родных бомжей.
Но главный ущерб во дворце - от бабки Мещерского, Екатерины Прокофьевны. Привидение серчает, если гости начинают над ней подшучивать: тут же с грохотом падают картины с побеленных стен, выключается свет, у фотографов засвечиваются пленки.
И духа своей бабушки, а еще неудачного выступления своего театра потомок дворян Мещерский боится сегодня куда больше, чем любых "социально чуждых элементов".
